Все это время Синтянина зорко наблюдала гостя, но не заметила, чтобы Лариса произвела на него впечатление. Это казалось несколько удивительным, потому что Лариса, прекрасная при дневном свете, теперь при огне матовой лампы была очаровательна: большие черные глаза ее горели от непривычного и противного ее гордой натуре стеснения присутствием незнакомого человека, тонкие дуги её бровей ломались и сдвигались, а строжайшие линии ее стана блестели серебром
на изломах покрывавшего ее белого альпага.
Неточные совпадения
Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гущи и круглился
на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный
излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители, темнел
на снежной белизне его, как шапка или черная птица.
Общее направление реки Вай-Фудзина юго-восточное. В одном месте она делает
излом к югу, но затем выпрямляется вновь и уже сохраняет это направление до самого моря.
На западе ясно виднелся Сихотэ-Алинь. Я ожидал увидеть громаду гор и причудливые острые вершины, но передо мной был ровный хребет с плоским гребнем и постепенным переходом от куполообразных вершин к широким седловинам. Время и вода сделали свое дело.
И сколько бы ни разбивать эти камни
на еще более мелкие обломки, они нигде не дадут свежих
изломов.
От хозяина фанзы мы узнали, что находимся у подножия Сихотэ-Алиня, который делает здесь большой
излом, а река Тютихе течет вдоль него. Затем он сообщил нам, что дальше его фанзы идут 2 тропы: одна к северу, прямо
на водораздельный хребет, а другая —
на запад, вдоль Тютихе. До истоков последней оставалось еще 12 км.
С Крестовой горы можно было хорошо рассмотреть все окрестности. В одну сторону шла широкая долина Вай-Фудзина. Вследствие того что около реки Сандагоу она делает
излом, конца ее не видно. Сихотэ-Алинь заслоняли теперь другие горы. К северо-западу протянулась река Арзамасовка. Она загибала
на север и терялась где-то в горах. Продолжением бухты Тихой пристани является живописная долина реки Ольги, текущей параллельно берегу моря.
В этом месте хребет Сихотэ-Алинь делает небольшой
излом к морю, а затем опять поворачивает
на северо-восток.
Дерсу шел молча и смотрел
на все равнодушно. Я восторгался пейзажами, а он рассматривал сломанный сучок
на высоте кисти руки человека, и по тому, куда прутик был нагнут, он знал о направлении, в котором шел человек. По свежести
излома он определял время, когда это произошло, угадывал обувь и т.д. Каждый раз, когда я не понимал чего-нибудь или высказывал сомнение, он говорил мне...
Дорожка в нескольких саженях впереди круто опускалась книзу, и я глядел, как
на этом
изломе исчезали сначала ноги, потом туловища, потом головы нашей компании.
Вот еще степной ужас, особенно опасный в летние жары, когда трава высохла до
излома и довольно одной искры, чтобы степь вспыхнула и пламя
на десятки верст неслось огненной стеной все сильнее и неотразимее, потому что при пожаре всегда начинается ураган. При первом запахе дыма табуны начинают в тревоге метаться и мчатся очертя голову от огня. Летит и птица. Бежит всякий зверь: и заяц, и волк, и лошадь — все в общей куче.
Около полусотни километров сверкала
изломами узкая трещина, и
на всем ее протяжении не живет ни одного человеческого существа…
После этого
излома он так странно сросся, что вся нижняя его половина всегда точно шла
на один шаг сзади верхней.
Черты
изломов на реке становились все выше; льдины, выбрасываемые течением
на края заберегов, — все толще.
Кроме того, я Лёне явно должна не нравиться — он все время равняет меня, мою простоту и прямоту, по ахматовскому (тогда!)
излому — и все не сходится, а Сережа меня ни по чему не равняет — и все сходится, то есть сошлись — он и я — с первой минуты:
на его пустыне и моей дочери,
на самом любимом.
Вода в Фонтанке вся поворонела, и
на мелких
изломах ее зыби, словно
на стальной чешуе, мириадами светлых точек, полосок и змеек играли отблески кровавого огня.
Это было событие, подобное тому, которое случилось бы с человеком, тщетно отыскивающим по ложному рисунку значение кучи мелких перемешанных кусков мрамора, когда бы вдруг по одному наибольшему куску он догадался, что это совсем другая статуя; и, начав восстановлять новую, вместо прежней бессвязности кусков,
на каждом обломке, всеми изгибами
излома сходящимися с другими и составляющими одно целое, увидал бы подтверждение своей мысли.